Валерий Попов: «Жизнь удалась!»

Беседа с писателем перед встречей в Чикаго

4 ноября Литературный салон Аллы Дехтяр представляет нового гостя: замечательного русского писателя Валерия Попова. Литератор, кумир интеллектуалов шестидесятых, друг Бродского и Довлатова, яркий, умный, бесстрашный… Он всегда шел своим путем, не оглядываясь на авторитеты и не замечая “направлений” и “волн”. Не пафос, а ирония, не упивание страданием, а преодоление его жизнеутверждающим юмором – таковы, как мне кажется, основополагающие принципы уникальной прозы Валерия Попова.

Валерий Попов. Фото: Алексей Балакин //Wikimedia
Валерий Попов. Фото: Алексей Балакин //Wikimedia

Неслучайно его имя остается в центре внимания любителей русской изящной словесности на протяжении почти полувека! Его первый рассказ “Я и автомат” был опубликован в сборнике “Испытание” в 1963 году, первый сборник повестей и рассказов “Южнее, чем прежде” — в 1969 году. И сегодня писатель находится в прекрасной форме, продолжая удивлять читателей. Его последняя повесть “Плясать досмерти” вошла в короткий список премии “Большая книга” 2012 года с формулировкой “страшная повесть самого нескучного писателя современности”. Многие из произведений Валерия Попова, в том числе повесть “Плясать досмерти”, можно прочитать в “Журнальном зале”, ответы на мои вопросы – ниже.

(Ответы получены мною в письменном виде. Орфография и пунктуация – Героя.)

— С чего начался ваш интерес к литературе?
— Думаю, что сразу. Помню свою стеснительность в детской ванночке, когда вошла соседка. Помню блаженство, когда добавили горячей воды. Помню счастье, причем общее, от воздушного змея, запущенного с обрыва в Казани далеко в облака. Все запоминал, с каким-то тайным восторгом. По приезде в Петербург в шестилетнем возрасте вдруг захохотал, увидев атлантов у соседнего дома: один был босой, как положено, а другой почему-то в ботинках (стоят так и сейчас). Помню, водил ребят со двора, из класса, показывал тех атлантов. Жизнь сразу же подарила мне мой любимый жанр: гротеск. И мой первый рассказ – о шпионе, который прячется в горе творога, и чекисты съедают творог.

— Продолжая тему гротеска. Почему в России и позже в Советском Союзе русская литература гротеска всегда оставалась на обочине, а на авансцену выходила Литература Больших Идей?
— Ну, скажем, любимый всеми Гоголь — именно мастер гротеска. Полно такого и у Достоевского – скажем, нелепейшие поминки Мармеладова. И у Толстого тоже немало прелести — просто нас с детства натаскивают на идеи. Но они меняются каждые десять лет, а гротеск — остается! Прав Марсель Пруст, сказавший: “В веках от литературы остается лишь гротеск”. Дон Кихот. Швейк. Другие герои тех эпох вспоминаются гораздо хуже…

— Мне кажется, каждая ваша новая книга становится все менее гротескной и все более исповедальной. Я прав?
— Да. Сначала — “Жизнь удалась!” “Хата богата, супруга упруга.” Герой проваливается под лед на пруду и утром вылезает живой, сухой, и даже с рыбой в руке – потому что воду из подо льда, оказывается, недавно откачали. Кто не прожил лихую молодость – тот не жил. Но яркость, парадоксальность остается лучшей выразительной формой и в трагедии. В моей последней книге “Плясать досмерти” самая важная для меня сцена — когда герой вынужден пить и плясать с акушеркой, которая так и не спасла его внучку, однако он что-то обещал ей за ее труды, и, несмотря ни на что, должен расплатиться. Да – “До смерти”.. Но — “плясать”.

— Вам не страшно было писать эту книгу?
Книгу, которую писать не страшно, лучше не писать.

— Как получилось, что вы оказались в Электротехническом институте? Готовились стать инженером?
— Очень важен в жизни нюх, интуиция. И хотя науки не были моей сильной стороной, ЛЭТИ оказался идеальным местом – такого веселья, такой свободы, такого разгула творчества, в том числе и литературного, не было больше нигде, даже в гуманитарных вузах. Там я нашел, кого надо, – моих “проводников” в мир литературы, и вскоре был дружен со всеми гениями той поры.

— Кто были ваши литературные учителя?
— Вскоре после двадцати я оказался в замечательном литобъединении при издательстве “Советский писатель”, в “доме Зингера” (Доме книги), где жила еще память о Хармсе, Алейникове, Заболоцком, которые бывали там. Нашим руководителем был один из “Серапионовых братьев” Михаил Слонимский, потом Геннадий Гор, внушавший нам: “Банальность в литературе недопустима!”. Но главная сила и благодать шла от друзей: Битова, Голявкина, Кушнера, Бродского, Довлатова. Писатель делает себя сам, но обстоятельства, среда, безусловно, влияют. Та наша компания – главное счастье жизни. Еще я закончил (заочно) сценарный факультет ВГИКа, но это была скорее “крыша” –чтобы родители не волновались: сын учится.

— Марина Цветаева как-то сказала: “Поэт издалека заводит речь, Поэта далеко заводит речь”. Вы можете предугадать, куда вас заведет речь, и в какой степени возможно контролировать этот процесс?
— Вы удачно вспомнили Цветаеву. Необходимо полное бесстрашие, безусловный приоритет слова над всем прочим. Благополучие, безопасность, благоразумие – все приносится в жертву слову. Без колебаний! Только тогда напишешь что-то интересное, дерзкое. Сколько раз говорил себе – не пиши это! Пропадешь! Рискуешь не только в политике (это дело десятое) – рискуешь любовью друзей, близких, но — пишешь. Об этом лучше всего сказал Пастернак: “Что ему хвала и слава, И народная молва В миг, когда дыханьем сплава Слово сплавлено в слова? Он на это мебель стопит. Дружбу. Совесть. Разум. Быт. На столе стакан не допит. День не прожит. Век забыт”.

— В жизни мы не знаем, что с нами будет в следующую секунду, а во время письма вы знаете следующее слово?
— Главное — следующее слово не должно быть банальным, пустым. Должен быть прыжок в неожиданное. Счастье литературы – ощущение полета между словами, трение смыслов, звуков, наслаждение от этого. В молодости сочинил такую скороговорку и разминку: “Нил чинил точило. Но ничего у Нила не получилось. Нил налил чернил. Нил пил чернила и мрачнел. Из чулана выскочила пчела, и прикончила Нила. Нил гнил. Пчелу пучило. Вечерело”…

— В программе “Школа злословия” вы назвали великими писателями Толстого и Достоевского. Я бы попросил вас расширить этот список. Кто еще, на ваш взгляд, достоин этого высокого определения?
— В той передаче меня все толкали не туда, на темы, мне не очень интересные: “Почему я не люблю молодежь?” ( хотя на самом деле люблю) и т.п. О литературе я сказать не успел. Скажу здесь. В одной статье (посвященной Довлатову) я писал: “Хороший писатель, стремясь стать великим, становится плохим. Добавляется масса туфты: морализаторство, публицистичность, напыщенный историзм, шлемы и латы из папье-маше”. К сожалению, на этой туфте и заостряют наше внимание при изучении великих. И самые пострадавшие тут – Толстой и Достоевский. Хорошие писатели – это те, которые на искушение стать “великими” не поддались, написали только самое лучшее, свое… Чехов. Довлатов.

— Что из прочитанного за последнее время вы могли бы порекомендовать?
— Все того же Прилепина. Все его эскапады, вроде бы политические, лишь наращивают его популярность. Великолепен, хоть и очень всеяден, Дмитрий Быков. Из прежних, питерских, по-прежнему сильны Илья Штемлер, Александр Мелихов. Но в целом картина какая-то зыбкая, слишком быстро меняющаяся.

— Кто из современных писателей останется в истории литературы через сто лет?
— Я бы оставил многих, но справится ли с этим списком будущий читатель?

— В советские времена было модно сравнивать московских и питерских писателей. Как бы вы сформулировали общие черты и различия этих двух писательских школ, и каковы их самые яркие представители?
— В каждом городе свои прелести. Москвичи умеют продать копейку за рубль, мы умудряемся продать рубль за копейку. Кто тут лучше – большой вопрос. Но мне кажется — наша нищая гордость лучше успешной ловли “приза года”… Из наших: лучший поэт — Бродский, лучший прозаик — Довлатов. Хотя многих москвичей обожаю. И чем больше они москвичи – тем сильнее.

— Понимаю, что следующими вопросами вас уже замучали, но тем не менее не могу не спросить о вашей дворовой компании: Довлатов, Битов, Бродский. Что вам сегодня вспоминается об этих людях и том времени?
— Больше всего, конечно, поражала их полная уверенность в своей гениальности уже тогда.

К этому добавлялась лишь легкая досада на бестолковость окружающих: “Неужели сразу не могут понять?” Но — отнюдь не отчаяние. Время то замечательно тем, что полный “гамбургский счет” был составлен уже тогда и оказался абсолютно правильным! Некоторые, не знающие тех лет, пишут, что они были губительными для литературы. На самом деле — то было лучшее для литературы время. Ничего даже похожего больше не повторилось. Я имею в виду, разумеется, не коммунистический строй, которым мы мало интересовались, а тот сгусток гениальности, который вдруг слепился тогда. Иногда говорят, что Довлатова погубила советская власть. На самом деле – это он ее погубил.

— У меня был приготовлен вопрос, когда вам лучше писалось: во времена несвободы, в эпоху перестройки или сейчас, но вы уже ответили на него…
— Я всегда пишу примерно с одинаковым наслаждением. Раньше – враг был вне, ясно виден и смешон, теперь все смешалось. Но жизнь по прежнему трагична и смешна — так что сюжетов много. Изменилась, причем неузнаваемо, окололитературная ситуация. Раньше чей-то успех или провал — коммерческий, премиальный и т.д. ( в том числе и твой) — был, как правило, понятен и справедлив. Теперь, как правило, нет.

— Вернемся к Довлатову. У вас было чувство зависти к нему? Скажем, по отношению к удачно найденной метафоре или фразе?
— Да, соревнование, конечно, было. Но была не зависть, а радость, что ты не один. Помню, как мы однажды проснулись с Довлатовым после выпивки, и он, разглядывая себя в зеркале, сказал: “Да. Как говорит Попов, с красотой что-то странное творится!”

— Какие произведения Довлатова и Бродского вам кажутся наиболее интересными с литературной точки зрения?
— С литературной точки зрения мне нравится то, что вызывает у меня наибольшее ликование. У Довлатова – рассказ “Офицерский ремень”, у Бродского – “Речь о пролитом молоке”.

— Давайте пофантазируем. Что случилось бы с Довлатовым и Бродским, если бы они остались на Родине?
— Думаю, что Бродский все равно стал бы лучшим поэтом, хотя, может, не получил бы Нобелевки.

Авторитет его был бы абсолютным, как оно сейчас и есть. Поэзия наша по прежнему “бродская”. Довлатов, думаю, чувствовал бы себя неважно. Слава его только растет – это хорошо. Но думаю, ситуация в литературе, которая так сильно и часто меняется у нас, его бы доконала. То двадцать лет бездарного постмодернизма, то вдруг налетает какая-то “серая сотня”, у которой чем хуже — тем лучше (это относится и к содержанию, и к языку). И уже выстроен их “Олимп”, и сделать с ним что-либо трудно.

— Я много читал о вашем конфликте с Еленой Довлатовой, и мне хотелось бы узнать подробности из первых уст: что все-таки возмутило ее в вашей книге о Довлатове?
— Теряюсь в догадках. Возможно, возмутила ее моя концепция о безошибочной стратегии довлатовского взлета. Вблизи, наверное, все было более сложно и болезненно. Скажу, что ни одного неуважительного слова ни в чей адрес в моей книге нет.

— Есть ли надежда, что в будущем Елена Довлатова снимет запрет на публикацию писем?
— Не уверен, что эта моя книга будет переиздаваться. И так уже вышло два тиража, и разошлись неплохо. Все, кто хотел, купил. Сейчас я закончил, помимо других книг, книгу о Лихачеве в той же серии ЖЗЛ. Книга одобрена всеми, в том числе и близкими людьми, и скоро должна выйти.

— С шести лет вы живете в Ленинграде. Как изменился город за эти годы?
— Я живу в самом любимом месте Питера — на углу Невского и Большой Морской. Выходишь — и арка Главного Штаба, ветерок с Невы! Чудом я оказался в квартире Одоевцевой, успев после ее смерти проскользнуть в узкую щель между социализмом и капитализмом. Ни тот, ни другой строй мне бы эту квартиру не подарил, но я – успел. Между ними… Невский и весь центр становятся все более великолепными – и все более чужими. Все знаковые, любимые, популярные места — рестораны “Восточный”, “Кавказский”, кафе “Север”, где собиралось общество, — безжалостно сметены бессмысленными “бутиками”. Все сияет – но зайти некуда: кому охота скучать?

— Расскажите, пожалуйста, о ваших любимых местах в Питере.
— Люблю Саперный переулок, Кирочную, где прошло детство, где были главные волнения и открытия. Очень люблю Комарово, живу там в будке Ахматовой с соседом — там по-прежнему (пока!) литфондовская аренда. С помощью друга-спонсора удалось даже будку отреставрировать. В общем, Николай Гумилев вполне может рявкнуть: “Ты чего это к моим женщинам лезешь – то к Одоевцевой, то к Ахматовой?!” Я рад, что некоторым образом живу в этой замечательной компании.

— Каковы ваши обязанности президента Санкт-Петербургского отделения Русского ПЕН-клуба?
— Президентом Петербургского ПЕН-клуба я был давно. Там было много интересного и полезного. Вспоминаю, например, правозащитную поездку по Средней Азии. Сейчас я – председатель Союза писателей Санкт-Петербурга. Делали литературный фестиваль, учредили премию Гоголя. Но чиновникам, это, естественно, не понравилось. А с какой это, интересно, стати им Гоголя любить?!

— Несколько слов о предстоящей творческой встрече. Как вы думаете построить вечер? Услышим ли мы отрывки из вашей прозы? Готовы ли вы к диалогу с читателями?
— Возможно, я идеализирую (мне это свойственно), но мне кажется, что в США оказались самые лучшие читатели. С некоторыми мы общаемся, рад буду их видеть. Подробностей встречи не предугадать, но моя основная цель – показать, что литература для всех — чудо и счастье. Постараюсь это проиллюстрировать текстами.

— Как давно вы знакомы с хозяйкой Литературного салона Аллой Дехтяр, и что вы вспоминаете сегодня о ваших питерских встречах?
— С Аллой мы знакомы очень душевно и давно. У нее был в Питере замечательный салон, где всегда было полно интересных людей. Помню, как я выступал там вместе с Витей Ерофеевым. Однажды у нее играл целый симфонический оркестр!.. Ну, что квартет – это точно.

— Вы написали повесть с выразительным названием “Жизнь удалась”. Лучшей подсказки для последнего вопроса просто не придумаешь. Жизнь удалась, Валерий Георгиевич?подсказки для последнего вопроса просто не придумаешь. Жизнь удалась, Валерий Георгиевич?
— Конечно, да! Главное – жизнь теперь идет в моем жанре. Недавно разбирался с наследством. Нотариус (мужчина) ушел в отпуск… и вернулся – женщиной! И она тут же стала гневно разоблачать своего “предшественника”! Для клиента это, конечно, кошмар. Но для писателя — счастье…

Текст: Сергей Элькин

Источник: Частный корреспондент

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.